— Костя, ты же понимаешь, это не первый случай, — сказал я. — А Семен Семенович в органах уже почти сорок лет, он привык, чтобы люди бледнели при слове «прокуратура». Он привык к авторитету правоохранительных органов. А кто сейчас авторитет, кроме Международного валютного фонда?
Меркулов горестно кивнул. Раньше я не мог поверить, что начальники рассуждают так же, как и их подчиненные.
Теперь я в это верил. Костя Меркулов оставался нашим единомышленником и этим лишал нас возможности во всем обвинять вышестоящих.
— Передай Семену Семеновичу, что я... Впрочем, я сам к нему зайду. Держитесь, ребята.
Разве что пафос был для него внове, но я допускал необходимую меру патетичности, учитывая головокружительную высоту его положения.
2
Уже поднимаясь по эскалатору, Нина предчувствовала слякотную промозглость ненастного зимнего утра и потому заранее настраивалась на соответствующее восприятие. Ничто не могло ее обрадовать в это утро, и потому надо было приучить себя к мысли, что хорошего ждать ей нечего. Уже больше года жила она в первопрестольной воспоминаниями. До сих пор в глубине души хранила она образ Москвы, рожденный детскими восприятиями. Тогда все казалось волшебным и радостным: и метро, и троллейбусы, и зоопарк, куда водил ее отец. Она наивно надеялась, что, вновь посетив счастливые места своего детства, она вернет ту радость, то сказочное восприятие, которое позволяло ей когда-то не замечать людскую недоброжелательность, грубость, замкнутость. Приехав в Москву около года назад, она первым делом посетила зоопарк, потом Кремль и ВДНХ и с горечью убедилась, что сказка рождается не внешними обстоятельствами, а лишь внутренним состоянием. Сказка давно ушла, и жить ей следовало в том негостеприимном мире, который ее окружал.
У станции метро волновался своей торговой жизнью небольшой полустихийный рынок, где Нина иногда покупала овощи у веселой и говорливой тетки Аглаи, приезжавшей чуть ли не из Тулы.